Четверг, 29 Июнь 2017 12:37

На великом погосте. Часть-3

Автор 

В год 100-летия Великой Октябрьской социалистической революции сайт «Трудовой России» продолжает публикацию серии очерков Станислава Рузанова об истории Революционного некрополя у Кремлевской стены, его общественно-политической миссии и воплощениях в Советской России, СССР и странах «социалистического пространства».

 

Предыдущие разделы материала: Часть 1, часть 2.

 

«С лучшими под красным флагом»

С погребением первого Председателя Республики в марте 1919 г. стал складываться особый ранжир в церемониале «кремлевских похорон».

Для наиболее выдающихся пролетарских вождей, внесших решающий вклад в социалистическую революцию и строительство государства нового типа, отводилось место в центральной части революционного погоста рядом с могилой Свердлова. Именно здесь, судя по всему, и должно было произойти погребение вождя революционной России, председателя Совнаркома Российской Федерации и Союза ССР В.И. Ленина, скончавшегося 21 января 1924 года в подмосковных Горках. Однако История, а еще более – коллективная воля ее творивших, распорядятся по-иному. Именно ленинской усыпальнице предстоит вскоре стать новым и вполне закономерным центром формировавшегося у Кремлевской стены некрополя.

Иных деятелей – партийных, государственных и общественных – до поры до времени продолжали хоронить среди братских могил жертв вооружённого восстания в Москве. В их числе – В.П. Ногин, Ф.А. Сергеев («товарищ Артём»), и ряд других.

Но уже в 1925 году к братским захоронениям у Кремлёвской стены и отдельной могиле Я.М. Свердлова у основания Сенатской башни, добавился еще один вид погребений. Так, пятого апреля в специально оборудованную нишу в «Красной стене» впервые была замурована урна с прахом «Борца за освобождение рабочего класса, подвижника социалистического строительства Мирона Константиновича Владимирова (товарища Лёвы)». Такого рода торжественная эпитафия на мемориальной доске, скрывшей в нише стены прах «товарища Лёвы» (между прочим, наркома финансов РСФСР, заместителя наркома финансов СССР и заместитель председателя ВСНХ СССР Дзержинского), интересна по ряду причин.

Во-первых, она лишена пустой казенной патетики, что, к несчастью, войдет в пропагандистский обиход несколько позже. Здесь в предельно концентрированном виде, какой только и можно было уместить на небольшой по формату черной доске – суть всей кипучей и глубоко самоотверженной деятельности Мирона Владимирова на важнейших советских государственных и партийных направлениях (фактически, «фронтах»!) Республики. Как и многие, глубоко преданные своему делу, – в том числе те, кто нашли свое последнее пристанище вслед за ним в скорбных нишах Кремлевской стены, – Владимиров буквально силком был отправлен на принудительное лечение специальным постановлением Совнаркома, что, впрочем, его уже не спасло.   

«Многословная эпитафия»[1] на захоронении М.К. Владимирова оказалась единственной в своем роде, если не считать нишу с надписью: «тов. Клара Цеткин». Мемориальные доски Л.Б. Красина и А.Д. Цурюпы, явивших собой особый тип «ответственных работников» и, что закономерно, ушедших немногим после Владимирова – в 1926 и 1928 гг. соответственно, – были более лаконичными. Только инициалы и даты жизни. Для деятелей международного коммунистического и рабочего движения (таковых сразу после Владимирова и Красина было трое) – надписи на обоих языках. Всего за годы советской эпохи в Кремлевской стене было оборудовано 114 ниш.   

Между тем само появление почетного колумбария в Кремлевской стене было обусловлено сразу несколькими важными обстоятельствами – как чисто практического свойства, так и свойства политического, пропагандистского.

Дело в том, что вплоть до середины 1920-х гг. захоронения видных деятелей нового государства продолжали производиться среди братских могил московских коммунаров – участников и жертв октябрьского вооруженного восстания в Москве. Как уже указывалось выше, последним там был погребен прах видного участника российского революционного движения и организатора новой советской дипломатической школы Петра Войкова. Но места на «братском погосте» с годами становилось все меньше, а последующие захоронения несколько «размывали» его значение именно как братского, коллективного захоронения героев революционных боев в Москве. Боев, имевших решающее значение для победы Октябрьской революции и последующего «триумфального шествия Советской власти» в России.

Одновременно с этим появилась необходимость отметить роль выдающихся «подвижников социалистического строительства» – как имевших солидный дореволюционный стаж, так и тех, кто «встали в строй» накануне или немногим после Октября, но кто своей самоотверженной деятельностью на самых разных участках партийного, государственного, военного и культурного строительства внесли решающий вклад как в победу Республики в Гражданской войне, так и в не менее героическое дело преодоления хозяйственной и культурной разрухи.  

Но был еще один (для своего времени, если и не решающий, то уж точно немаловажный) аргумент в пользу появления «красного колумбария» в Кремлевской стене.

С целью развертывания масштабной кампании по борьбе с религиозными предрассудками, а еще больше – с целью популяризации кремации как предельно экономичного и, что особенно важно, экологически чистого вида погребения (особенно в условиях военной и послевоенной разрухи в стране), Председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий еще в начале 1920-х гг. призвал вождей партии и государства показать «передовой пример» трудящимся массам: завещать кремировать свои тела для их последующего захоронения в «коллективных общественных колумбариях».

Ныне вполне привычный способ погребения, в те годы кремация представляла собой диковинку и в широкий обиход вошла не сразу. Самый первый в Советской России крематорий в Петрограде проработал в общей сложности не более трех месяцев и прекратил свою работу в феврале 1921 года по более чем характерной для тех лет причине: «из-за отсутствия дров». Первым же постоянно действующим крематорием, которому надлежало стать «образцовым» и «передовым» (конечно, если такие определения вообще применимы для учреждений подобного рода), стал крематорий Донского монастыря, открытый в 1927 году. Троцкий к этому времени был уже снят со всех постов, а через два года и того больше – выслан за пределы СССР, но клич, некогда брошенный им в массы, медленно, но верно претворялся в жизнь. 

Примечательно, что именно здесь, 17 апреля 1930 года, на «942 день работы крематория», в «7 часов 35 минут»[2] вечера по московскому времени, – только к этому моменту многотысячная процессия достигла пределов Донского монастыря, – было предано кремации тело Владимира Маяковского. Такой способ погребения для пролетарского поэта был выбран, естественно, не случайно. Использование Донского крематория, поясняют исследователи, было в те годы еще не просто «новинкой», но и «своеобразным ”авангардом”, что соответствовало имиджу покойного». Над Маяковским прогремел «Интернационал», после чего гроб с телом поэта революции и «первого нового человека нового мира» (определение поэтессы Цветаевой) опустился «в жар всепожирающего пламени»[3].

На почетном месте Донского колумбария урна с прахом первого революционного поэта страны находилась более двадцати лет – вплоть до мая 1952 года, когда и была торжественно перенесена на Новодевичье кладбище. Там, для нового пристанища праха поэта был выделен достаточно обширный участок земли, ставший, по сути, для Маяковских «семейным». Данный факт общеизвестен. Но мало кто знает, что более «соответствующее общественному статусу» поэта революции перезахоронение могло произойди намного раньше. Причем, не где-нибудь, а… в Кремлевской стене! 

Как отмечает литературовед Анатолий Валюженич, в канун десятой годовщины смерти В.В. Маяковского («в те времена такие скорбные юбилеи отмечались даже с большим размахом, чем круглые даты рождения») распорядители творческого наследия поэта Лили и Осип Брик «разработали свою программу проведения этого юбилея». Напомним, что четырьмя годами ранее, своим отчаянным письмом секретарю ЦК ВКП (б) Сталину именно Лили Брик удалось пробить посмертную блокаду («эти бюрократические незаинтересованности и сопротивление»[4]) творчества Маяковского. В обращении четы Брик к Генеральному секретарю – правда, на этот раз не партийному, Сталину, но «литературному» – главе Союза писателей СССР Александру Фадееву в числе прочих предложений, под первым пунктом значилось: «Перенести урну с прахом Маяковского на Красную площадь…»

Причем в обоснование последнего (как писали Брики, «в соответствии с его [Маяковского] словами») приводились известные строки самого Маяковского: «…знаю – достоин лежать я с легшими под красным флагом». При этом, что интересно, в оригинале письма Бриков вместо слов «с легшими» (как у Маяковского), значилось «с лучшими»[5]. Но что это – намеренное искажение стихотворной цитаты поэта с целью придания большего пафоса ходатайству, или непреднамеренная опечатка, – сейчас вряд ли уже возможно установить. Важно другое.    

Свои предложения по поводу десятилетия смерти Маяковского Лили Брик передала Фадееву лично. И, как она незамедлительно сообщила в своем письме Осипу, находившемуся тогда в сочинском санатории, Фадеев отнесся к ним без малейшего энтузиазма, «а насчет урны даже удивился такому предложению». «Разговаривать, – жаловалась Лили мужу, – было настолько скучно, что я даже не огорчилась»[6].

Однако такая, более чем сдержанная реакция со стороны одного из первейших руководителей советской литературы таила в себе несравненно более глубокие тенденции, чем одно только «отношение к Маяковскому», которое, как поспешила сообщить супругу Лили, ей «окончательно стало ясно» после разговора с Фадеевым.

Впрочем, об этих тенденциях с опасением писал еще сам Маяковский в своей программной «октябрьской поэме» «Хорошо!», целая глава которой была посвящена «красному погосту» (термин Маяковского) у Кремлевской стены. Эти свои опасения («Идут ли вперед? Не стоят ли? Скажите…?»; «А вас не тянет всевластная тина? Чиновность в мозгах паутину не свила?..») поэт революции не случайно вложил в уста погребенных на площади Коммунаров – тех, которые «улеглись» «кто костьми, кто пеплом стенам под стопу».        

 

На фоне эпохи: о Некрополе и не только

Путям Владимира Маяковского и Александра Фадеева доводилось пересекаться не раз. И, что удивительно, не только при жизни, но и после нее.

На момент упомянутого выше разговора с Лили Брик (1940 г.) Фадеев – крупнейший функционер Союза писателей СССР, а десятью годами ранее 29-летний Фадеев в числе видных идеологов только что образованного РАППа – Российской ассоциации пролетарских писателей. Именно в этом качестве в феврале 1930-го Фадеев присутствовал на творческой выставке Маяковского «20 лет работы», а 17 апреля 1930 г. среди тех, которые выносили из здания Федерации советских писателей гроб с телом революционного поэта, затравленного неустанными назиданиями РАППовцев –  предвестников нарождавшейся «литературной» бюрократиды. (К началу 1930-х гг. РАПП, по сути, подмял под себя все литературные объединения страны, чтобы в директивном порядке утверждать собственные «стандарты» в «пролетарской литературе» посредством своего, глубоко ложного понимания «партийности» в искусстве).  

В мае 1956-го, через четыре года после торжественного перезахоронения В.В. Маяковского на Новодевичьем, революционному поэту и недавнему могущественному генсеку главного литературного объединения страны, предстояло встретиться вновь. Правда на этот раз уже посмертно. В мае 1956 года Александра Фадеева, также как и Маяковский покончившего с собой, предадут земле Новодевичьего кладбища. Подчеркнуто поспешно и без должных почестей, к которым, казалось бы, обязывал сам статус покойного.

Более того, именно статус Фадеева в окончательно сложившейся к тому времени партийно-государственной номенклатурной иерархии («Генеральный секретарь всех писателей» СССР!) как бы сам собой предусматривал и особое погребение орденоносного автора хрестоматийной «Молодой гвардии». Разумеется, не на Новодевичьем, которое у функционеров такого масштаба с недавних пор рассматривалось не иначе как посмертная «ссылка» или даже «опала», но в Кремлевской стене. Ведь именно там, в нише «красного колумбария» находился прах зачинателя Союза писателей СССР и социалистического реализма Максима Горького (июль 1936), а также оргсекретаря Союза и его куратора по линии ЦК А.С. Щербакова (май 1945). Однако судьбу праха Фадеева, равно как и подчеркнуто издевательскую интерпретацию мотивов самоубийства писателя («…страдал тяжелым недугом – алкоголизмом»[7]), определили лично первый секретарь ЦК Хрущев, а также новые партийные «идеологи» Шепилов и Суслов. К тому моменту именно за влиятельной номенклатурной партократией оставалось право последнего слова уже не только в вопросе, «где каким висеть портретам впредь на века заведено» (А. Твардовский), но и в отношении места погребения тех, кто еще недавно на этих портретах был запечатлен.  

Такое положение – неизбежное следствие того общественного явления, которое позднее будет названо «политикой культа личности». Явления несравненно более сложного по своей природе, чем одна только «проблема личности Сталина» или его «режима». Явления, имевшего глубокие социальные корни и прямо проистекавшего из тех социально-политических условий, в которых происходило становление советского пролетарского государства в СССР. (Примечательно в этой связи, что определение «рабочее государство с бюрократическими извращениями», согласно утверждению старейшего коминтерновца академика-марксиста Е.С. Варги[8], принадлежало именно В.И. Ленину, тогда как похожий по форме тезис о «деформированном рабочем государстве» был сформулирован Л.Д. Троцким много позднее).

«Политика культа личности», которая после смерти И.В. Сталина была не случайно сведена «соратниками» вождя к пресловутой «десталинизации», стала результатом трагических бюрократических деформаций советского рабочего государства, непримиримой противоположностью атмосфере прямой революционной демократии первых десятилетий советского режима и «ленинскому пролетарскому стилю жизни и руководства»[9]. Противоположностью тому невероятному «чувству свободы и открытости»[10], об утрате которого в своем предсмертном письме так сокрушался Фадеев.

Подобные, более чем упаднические настроения писателя и впрямь можно было бы списать на затянувшуюся депрессию (тем более что именно на нее, и только ее, указывал строго санкционированный ЦК некролог как на единственно возможную причину самоубийства), если бы не исторический момент, выбранный Фадеевым для сведения счетов с жизнью. Такой исход должен был показаться тем более странным, что пришелся на период, когда на повестке общественной и партийной жизни вовсю встал вопрос «преодоления культа личности» и «возвращения к ленинским нормам руководства», двумя месяцами ранее с трибуны высшего партийного форума объявленный первоочередным. Однако именно этого Фадеев и не мог более стерпеть.

В своем отчаянном предсмертном письме «в ЦК КПСС» (именно оно стало причиной посмертной обструкции классика советской литературы со стороны высшего партийного руководства) Фадеев самым жесточайшим образом прошелся по «нуворишам от великого ленинского учения», самодовольство которых – «даже тогда, когда они клянутся им, этим учением» – привело писателя «к полному недоверию к ним»[11]. Еще недавно сопричастный к номенклатуре, но являвшийся при этом одним из лучших ее представителей, чьи истоки – революция и Гражданская война, Александр Фадеев вправе был ожидать предельно честного анализа навсегда ушедшего вместе со Сталиным периода, по сути – целой эпохи максимального надрыва сил целой страны. Эпохи, великой своими достижениями и противоречиями, мифами и заблуждениями, многие из которых были сотворены при непосредственном участии самого Фадеева и силами его таланта. Правда, в отличие от многих будущих «антисталинистов» по должности, свою собственную ответственность Фадеев предпочитал не сваливать на других. Именно об этом он и напишет в своем последнем письме, единственным адресатом которого не случайно будет ЦК КПСС.

При этом сам Фадеев прекрасно понимал, что письмо это так и останется без ответа, а советские люди не должны будут о нем узнать никогда, т.к. проблемы, в нем обозначенные выходили далеко за рамки вопросов советской литературы. Напрямую затрагивали интересы целой социальной категории – властной бюрократии, к тому моменту уже успевшей распознать свои коллективные интересы, ощутить себя подлинным социальным слоем советского общества (термин «новый класс» в интерпретации М.Джиласа появится позднее), уверенно и открыто выразить претензию на безраздельную власть в советском рабочем государстве. Ту самую абсолютную власть, во имя сохранения которой три десятилетия спустя партократия пойдет на откровенное отступничество[12]. Конечно, сам Фадеев вряд ли мог предвидеть такую долгосрочную перспективу, но, успевший уже ощутить на себе всю тяжесть бюрократического «катка», без всякого сомнения, не мог не понимать, откуда отныне дует ветер.  

Отбросив Сталина (на него спишут большинство огрехов коллективно творимого номенклатурой «культа личности»), а заодно и Фадеева (его обвинят в командных методах руководства советской литературой), властная партократия продолжит всю ту же, ничем не прикрытую «политику культа личности» со всеми присущими ей атрибутами – «стилем помпезности, дутого величия, лаконичных пышных изречений и властных жестов, «стилем» всякого рода регалий, лакированных портретов и скульптур», в конечном счете, стремлением «создать ореол власти в глазах населения посредством обмана, замалчивания недостатков, преувеличения достижений»[13]. Не стоит забывать, что о смертельной опасности именно подобного «стиля» в руководстве партийными и беспартийными массами предостерегал соратников основатель Советского государства В.И. Ленин, именуя такой «стиль» не иначе как «коммунистическое чванство».

В конечном итоге, «стиль» «культа личности», «люмпен-пролетарский по своему социальному генезису»[14], переживет И.В. Сталина и останется неизменным как в недолгую «эпоху» «коллективного руководства» (Маленков, Берия, Хрущев), так и в пору его второго издания при «раннем Брежневе» (Брежнев, Косыгин, Подгорный), так и в период «хрущёвского волюнтаризма». При этом именно волюнтаризм станет основным характерным методом осуществления такой политики и чуть ли не единственным средством в определении общественного отношения к прошлому, в оценках действительности и перспектив самого ближайшего и даже отдаленного будущего. Подобное будет причиной крайне субъективистских характеристик и т.н. «белых пятен в истории» – намеренного замалчивания отдельных личностей или целых исторических событий, равно как и их оценки с позиций сиюминутной политической конъюнктуры (к примеру, теория «двух вождей», и т.д.).

В результате, на долгие годы вперед строго научный, подлинно марксистский процесс осмысления исторических событий советской революции и социалистического строительства в России и СССР принял крайне тенденциозный характер. Последнее существенно упростило задачу буржуазных фальсификаций советской исторической науки – важного инструмента антисоветской контрреволюции конца 80 – начал 90-х гг. во всех без исключения странах «социалистического пространства».

Поэт А.Т. Твардовский в исповедальной поэме «За далью – даль» будет по-своему осмысливать упомянутые выше процессы, и главным образом – феномен «культа личности». Тем более что к его формированию в прежние годы Александр Трифонович был причастен и сам («не мы ль, певцы почетной темы, мир извещавшие спроста…»), в чем имел мужество признаваться позднее, но не перечеркивал при этом героики и свершений минувшего дня.

В главе «Так это было» (за эту главу поэту потом еще не раз достанется и от поборников «культа личности» и от его ниспровергателей с партбилетом и без) Твардовский не мог обойти вниманием исторические судьбы многих революционных героев, оказавшихся по разным причинам надолго выпавшими из «официального контекста» партийной и революционной истории страны. Справедливо вспоминал тех, 

… что рядом шли вначале,

Подполье знали и тюрьму,

И брали власть и воевали, –

Сходили в тень по одному;

 

Кто в тень, кто в сон – тот список длинен, –

В разряд досрочных стариков.

Уже не баловал Калинин

Кремлёвским чаем ходоков...

 

А те и вовсе под запретом,

А тех и нет уже давно.

И где каким висеть портретам –

Впредь на века заведено...

Но нельзя не заметить, что речь у Твардовского идет не просто об «исчезнувших комиссарах» и их трагических судьбах, но на их примере – о целой тенденции общественного развития. Тенденции, которая еще только ждет своего справедливого марксистского анализа. Ибо обойденная вниманием, она превращается в мощнейший инструмент обмана, посредством которого и сегодня орудуют идеологи антисоветского реванша на Украине, в России и далее – везде.    

Продолжение следует

Станислав Рузанов

На фото – мраморная плита на Кремлевской стене, в нише которой покоится прах великого советского писателя А.М. Горького

    

 


[1] Абрамов А.С. У Кремлевской стены. М., 1987. С. 176.

[2] Валюжевич А.В. Последний приют. //  «Независимая газета» от  15.04.2010. Электронная версия издания: http://www.ng.ru/kafedra/2010-04-15/4_mayakovsky.html

(Дата обращения: 10.09.2016).

[3] Там же.

[4] Рузанов С.А. Третья революция Владимира Маяковского. М., 2015. С.57.

[5] Валюжевич А.В. Последний приют. //  «Независимая газета» от  15.04.2010. Электронная версия издания: http://www.ng.ru/kafedra/2010-04-15/4_mayakovsky.html

(Дата обращения: 10.09.2016).

[6] Валюжевич А.В. Последний приют. //  «Независимая газета» от  15.04.2010. Электронная версия издания: http://www.ng.ru/kafedra/2010-04-15/4_mayakovsky.html

(Дата обращения: 10.09.2016). Курсив наш. – авт.

[7] Басинский П. Доброволец на казнь. // «Российская газета» от 12.05.2015. Электронная версия издания: https://rg.ru/2015/05/13/fadeev.html (Дата обращения: 1.09.2016).

[8] Варга Е.С. «Вскрыть через 25 лет» // журнал "ПОЛИС", № 2 за 1991.

[9] Поспелов Г.Н. Российский путь перехода к социализму и его результаты. // Научно-просветительский журнал «Скепсис». Электронная версия издания: http://scepsis.net/library/id_3305.html (Дата обращения: 19.08.2016).

[10] Фадеев А.А. Предсмертное письмо. Цит. по: «Российская газета» от 12.05.2015. Электронная версия издания: https://rg.ru/2015/05/13/pismo.html (Дата обращения: 1.09.2016).

[11] Там же.

[12] Жуков Ю.Н. Настольная книга сталиниста. М., 2010. С. 212.

[13] Поспелов Г.Н. Российский путь перехода к социализму и его результаты. // Научно-просветительский журнал «Скепсис». Электронная версия издания: http://scepsis.net/library/id_3305.html (Дата обращения: 19.08.2016).

[14] Там же.

Прочитано 465 раз
Станислав Рузанов

Станислав Рузанов - публицист, историк, преподаватель. Участник движения Трудовая Россия с 2000 года. В 2012 году был избран на пост председателя движения.

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены